Сергей (22sobaki) wrote,
Сергей
22sobaki

Шесть дней в роли факельщика (2)

Н.Н. Животов
ШЕСТЬ ДНЕЙ В РОЛИ ФАКЕЛЬЩИКА

Дозволено цензурою, С.-Петербург, 7 Октября 1894
(начало тут)



III. «Набор».

Ночь в «пироговской лавре» я провел, разумеется, без сна, хотя и имел свою койку у Ефима… Но можно-ли уснуть в комнате величиной 3х4 сажени, в которой, кроме большой русской печи, помещается 40 человек ночлежников! И каких ночлежников?! Половина пьяных; все развесили тут же для просушки свои плотные «портянки»; вентиляции никакой… а насекомые! Нет, нет; лучше на воздух… Не жить-же мне здесь! Несколько ночлежных часов, а в пять часов утра все равно все подымаются!..

Я пошел по переулку… Тихо… У забора рынка прислонились и дремлют несколько траурщиков. Солнце еще не всходило. Где-то в стороне слышны слабые стоны. Я чувствовал усталость и присел у ворот одного из домов. В доме все спало. Готов был я и задремать, как вдруг точно из земли вырос Касьян и опустился рядом со мной на скамью.
— Ты чего же бродишь, не спишь? спросил он меня, осматривая пристально с головы до ног. И странно: глаза его как-то нехорошо блестели; сидеть с ним рядом в этом глухом переулке было не особенно приятно; у меня мелькнула мысль, не подозревает ли Касьян во мне переодетого сыщика; слишком пристально он всматривался, да и сам он прожженый траурщик, воспитавшийся на «горячем поле», которое считается бродяжками «университетом». Он легко мог заметить мой «маскарад» своим опытным взглядом и сообщить свои подозрения «лавре». А тогда…
— Не спится, с непривычки, на новом месте, отвечал я спокойно, не поворачивая головы.
— Сыграть хочешь? У тебя деньги есть? продолжал Касьян.
— Спать хочу, какая теперь игра, я сел подремать.
— На биржу выйдешь?
— Разумеется, а то чего-же я тут околачиваюсь?
— К Ефиму? Или все равно к кому?
— Нет, к Ефиму. Я хочу у него поселиться и работать.
— Слушай! После «выноса» пойдем на «горячее поле». Там будет игра и выпить можно. Летом там хорошо: наших на даче там не одна сотня. Привольно, воздух хороший и свободно. Там и спится лучше.
— Хорошо, увидим.

Касьян замолчал. Так мы просидели должно быть несколько часов, в дремоте. Прокричал петух трактирщика Васильева, взошло солнышко и переулок стал оживляться. Появились опять бабы с горячими ковригами по 1 ½ копейки, рубцом и др. яствами. Как тараканы из щелей выползали траурщики с сонными, утомленными, опухшими физиономиями. Никто не умывался, не здоровался и не перекрестил лоб. Протирали заспанные глаза, чесали пятернею голову, ругали кого-то, неопределенно, непечатными эпитетами и жаловались, что «голова трещит». Жаловались все, потому что большинство с вечера были пьяны, а остальные провели ночь в такой атмосфере, что и трезвый превратился в пьяного. Вот уж по-истине где было бы неуместно сказать «доброе утро». Зато тут и не принято «здороваться». Ну, у кого утро «доброе»?! Каждый встал с разбитыми нервами, полубольной, полуголодный, и встал для чего? Что у него в перспективе? Ведь, в самом деле, у этих людей, не имеющих ни кола, ни двора, нет никаких человеческих потребностей и самых элементарных условий общежития, в смысле людской жизни! Бродяжка, тот считает свое положение случайным, временным, проходящим, чернорабочий имеет семью в деревне, куда ездит каждый год отдыхать; извощик, оффициант, по крайней мере обеспечен в куске хлеба и тоже имеет хату в деревне или жену в поденщицах. А факельщик из «пироговской лавры»? Заработок случайный, не постоянный; род занятий такой, что непривычного человека коробит от одного названия; обстановка хуже всякого животного; месяцами они не обмывают физиономии, не моют рук; из сотни, один имеет вторую смену белья; круглый год в одном костюме; единственное богатство и достояние их – сапоги; сапоги для факельщика главное и необходимое условие его заработка, принадлежность профессии, без которой он не может быть траурщиком и не заработает ни гроша; как музыкант без инструмента, плотник без топора, работник без рук и факельщик без сапог; он может быть в одной рваной рубашке, но непременно должен быть в сапогах, потому что весь «парад» ему даст гробовщик, кроме сапог; последние не полагаются и не даются, из опасения, что «траурщик» сбежит с ними!..

К 5 часам утра «траурная биржа» была в сборе. В широком месте Малкова переулка, имеющим вил площадки, собрались факельщики. Картина, достойная кисти художника! Я видел группы пересыльных арестантов, до облачения их в казенные халаты; видел тысячную толпу чернорабочих, ожидающих на Никольской площади найма; наконец, «интервьюировал» бродяжкой разные вертепы и трущобы Петербурга, но такой «картины» не видал. Больно и смешно. Грустно и едва сдерживаешь смех.
Представьте себе толпу в 250-300 человек, пропившихся оборванцев, в возрасте от 16 до 80 лет и в костюмах от дырявой ситцевой рубахи до женской кацавейки. Никто во всей толпе не имеет целых брюк, а некоторые из чувства скромности прикрывают руками изъяны «невыразимых». А позы, физиономии, ужимки?! Буквально нет двух-трех физиономий «в порядке». Кривые, с провалившимися носами, подбитыми скулами, вырванными клоками бороды, с какими-то удивительными природными недостатками, например, узкий лоб, вдвое выше всей остальной части лица, или наоборот, едва заметные глазные щели помещаются совсем на лбу; у одного рот настолько ушел в сторону, что он может доставать языком кончик уха; а у другого оторвало где-то всю верхнюю губу. Не подумайте, что все это «калеки». Вовсе нет. Они не обращают малейшего внимания на подобные пустяки и так привыкли ко всяческим «изъянам», что не замечают своего уродства.

В начале шестого часа на «биржу» вышли наборщики. Кроме Ефима, набирать факельщиков пришли еще четверо, таких-же, как и Ефим, подрядчиков, взимающих за комиссию по пятаку с рыла. Мигом их обступили и начались переговоры.
— Мне восемнадцать человек к Шумилову, на Морскую.
— Мне шестнадцать человек к Филиппову, на Конюшенную.
— Мне двенадцать человек для «бюро» на «Остров».
Условия найма всем известны, порядки тоже, так что разговаривать много не прходится… Ефим скомандовал «смирно» и стал отсчитывать… «раз, два, три»… Кого он тронул по плечу, сказал «раз» или «два, пять, семь», тот взят и отходит в сторону… Я попал шестым к Шумилову на Морскую и отошел к своей группе… Через полчаса биржа закрылась. Наряды все были набраны и человек 100 остались за штатом. День был неудачный. Мало богатых похорон; иногда случается, что не хватает людей, особенно летом, когда траурщики уходят на отхожие промыслы… Заштатные побрели в трактиры, а избранные стояли группами. К каждой группе подошел свой наборщик, осмотрел всякого, выстроил по-парно и скомандовал «марш»… В предшествии Ефима мы зашагали молча и сосредоточенно, направляясь на Морскую хоронить «анарала».

IV. «Вынос».

В начале седьмого часа мы были на Большой Морской близ Гороховой. Ельник, густой слой соломы перед домом и шныряющие темные личности около ворот дома свидетельствовали, что здесь именно «вынос». Ефим скомандовал нам «стой» и пошел собирать сведения. Минут через десять приехали и дроги с балдахином.
Мы сгруппировались у ворот и вели беседу; из восемнадцати человек, большая половина были еще пьяны, не успели отрезвиться после вчерашнего «угара». Стали крутить из газетной бумаги «цигарки» и обмениваться впечатлениями.
— Эх, жить наше горемычное! Похороны енерала поди тысячи полторы стоят, а нам по 55 коп. с рыла. Хорошо, если наш покойник был добрый, тогда дадут на чай, а то и в пустую сыграет!
— Не дадут, так мы среди дороги и покойника бросим! Тоже церемониться не станем!
— Степановы траурщики в прошлом году так и сделали; бросили покойника на Гороховой и пошли назад. По рублю дали, только-бы вернулись!
— А то как-же? Тратят сотни, тысячи рублей, а бедным людям жалко двугривенный дать! Поди, нам не радость тоже здесь с шести утра околачиваться. Трудимся, не Христа ради просим!
Ефим вышел:
— Ребята, по 30 коп. на брата господа дали…
— По трид-цать! Ну, не жирно!... Чтоб им…
— Стройтесь в линию. Раздевайтесь!...
Как это раздеваться? Здесь на улице раздеваться? Да ведь у некоторых из нас и белья вовсе нет? Сняв зипун, остается как мать родила? Что это за безобразие?
Между тем траурщики уже раздевались. Косой Сеька действительно остался без рубашки; большинство-же в каких-то грязных лохмотьях, сквозь которые выглядывало голое тело.
Мимо ехали «ранние» обыватели и с удивлением смотрели на наш маскарад.

Ефим достал из ящика в дрогах несколько куч траурных облачений и стал примерять на нас фраки, панталоны, шляпы, крепы и белые кисейные шарфы, надеваемые через плечо. Фраки подгонялись не сразу; пришлось примерять по несколько раз и все это время 18 человек оставались раздетыми на улице, вызывая насмешки и остроты прохожих.
После я узнал, что такой порядок уличного раздевания существует у всех гробовщиков, не исключая и бюро. Дело в том, что по распоряжению г. градоначальника факельщикам запрещено ходить в своих нарядах по городу и они не могут одеваться в своем Малковом переулке; в квартиру же покойника их не пускают, опасаясь краж; на дворе облачаться не позволяют часто дворники и волей неволей остается только улица! Мне кажется, подобное безобразие очень легко было бы устранить, обязав гробовщиков возить свою прислугу, к месту выноса, в каретах. Расход на кареты совершенно ничтожен по сравнению с теми громадными суммами, которые они берет за свои процессии. Во всяком случае, переодевания на улице составляет явление совершенно невозможное. Мне пришлось, например, простоять в одной рубашке добрых полчаса, пока Ефим пригнал мой фрак. Ну, а если на дворе 30 градусов мороза? Благодарю покорно!

Вынос был назначен в 9 час. утра. Совершенно одетые, мы праздно должны были ждать почти два часа. Некоторые посмелее пошли «нюхать» на кухню. Там иногда перепадет стакан водки, а то и двугривенный за какое нибудь мелкое поручение. Приехал «сам» Шумилов. Ефим встретил его и провел «по фронту». Сам видимо остался доволен и прошел в подъезд на квартиру покойного.

Томительно долго тянулось время. На улице собиралась толпа праздного люда, глазевшего на приготовления выноса. Удивительная наша «толпа»! Чего она не видала? Что ей тут интересного? А стоит ведь часами!
Я попробовал заговорить с каким-то купцом, стоявшим несколько поодаль от толпы на панели. Надо было видеть, с каким презрением, отвращением купец отскочил от меня, не дослушав даже вопроса. Точно я хотел укусить его. А ведь наряд мой был неплохой. Огромная треуголка с белым галуном, фрак, отороченный таким-же галуном и брюки с лампасами; так как белья (крахмальной машинки) ни у кого не было, то воротник и грудь закрывалась белым шарфом, перекинутым через плечо. Разве не эффектный наряд? Но, б-р-р, мне самому этот наряд и эти траурщики были до того отвратительны, что я вполне понимал брезгливость отскочившего от меня купца. У этих людей нет никакого понятия о чистоплотности как тела, так и души. Старый, выброшенный гробовщиком за негодностью покров составляет очень часто «любимое одеяло» траурщика! Не забудьте, что мало-мальски порядочный покров гробовщик никогда не бросит, а изрежет его на украшение гробов или костюмов. Все брошенное после похорон покойника до последней тряпки разбирается траурщиками на расхват. Те, кому приходится, жить в гробовых мастерских, охотно спят в запасных гробах. Дежурящие при гробе с покойником хладнокровно пьют и едят тут-же. Слезы, рыдания, отчаяние близких также мало обращают на себя их внимание.

В начале десятого часа, нас позвали «выносить гроб». Я не пошел и остался с несколькими другими зажигать факелы. Минут через двадцать послышалось пение хора певчих, а за ним духовенство и все прочее. Нервы мои были не в порядке. Я взял свой факел и ушел вперед. Знакомый читателям «мажор» был уже на месте со своей булавой. О, как он был величествен в этом блестящем наряде и в сознании, что он открывает шествие, он дает тон всей процессии и в некотором роде он особа. «Мажор» не удостоил меня не только кивка, но даже на посмотрел на такую «дрянь». Он смотрел внимательно на балдахин, чтобы уловить момент тронуться. Наконец, он произнес самому себе «марш», круто повернулся, взмахнул булавой и сделал шаг вперед. Я поднял свой факел и пошел в первой паре за ним.


Что я в эту минуту чувствовал? Мне было прежде всего ужасно стыдно. Я не стыдился ездить извощиком, служить оффициантом, ходить бродяжкой. А тут невыносимо было стыдно, когда я, как дурак, безцельно, безсмысленно шагаю по мостовой, а по обе стороны улицы стоит толпа и смотрит. Зачем я шагаю? Какую и кому я приношу пользу?! Не сущее-ли это дармоедство, тунеядство? Что мы делаем с шести утра и до 11 дня, когда пришли на кладбище, разделись на могилах, сдали вещи аммуниции, получили по 85 к. и пошли в трактир. Наши обязанности были окончены в одиннадцать часов утра, но, Боже Правый, что это за обязанности? Пройти с фонарем несколько верст и все! Где же работа, труд, занятие, дело?
Вот за это безцельное, ни за что не нужное дармоедство, тунеядство, которое однако оплачивается и составляет средство к существованию, а стыдно!
Очевидно, платится именно за эту дурацкую роль, служащую посмешищем, какую то иронией над человеческим достоинством. Если дроги везут шесть лошадей, когда могла бы вести одна, это еще извинительно, потому что лошадь может служить декорацией, но восемнадцать человек в шутовских костюм для декорации? Это, воля ваша, позор! Неудивительно, что люди, избравшие себе это занятие профессиею, потеряли всякое представление о человеческом достоинстве!

Окончание тут
Tags: животов, книги, петербург
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments