Сергей (22sobaki) wrote,
Сергей
22sobaki

Среди "шестёрок": шесть дней в роли официанта (1)

В конце XIX-го века петербургский писатель Николай Николаевич Животов развлекался тем, что примерял на себя жизнь человека из низших слоёв общества. Он становился на неделю то бродягой, то факельщиком похоронного бюро… А потом рассказывал публике об увиденном в выпусках своих «Петербургских профилей».
В Сети я не встречал рассказа Животова о работе официантом, и руки чешутся поделиться. Итак,

Н.Н. Животов
СРЕДИ «ШЕСТЕРОК»:
ШЕСТЬ ДНЕЙ В РОЛИ ОФИЦИАНТА
1895


I
Шесть дней я ездил извозчиком, шесть дней ходил бродяжкой, теперь шесть дней послужил официантом, пройдя ступени полового трактира, слуги ресторана, официанта в клубе, кухмистерской и, наконец, в шато-кабаке.
Я не ошибусь, если скажу, что положение и служба официанта во много раз хуже положения извозчика и бродяжки, хотя, казалось бы, что нет занятия хуже извозчичьего и нет положения хуже бродяжки. Оказывается, что положение слуги в питейном заведении потому уже более тяжкое, что здесь необходимо быть своего рода мазуриком, живущим ежедневным, ежечасным обманом. Я говорю необходимо и докажу это. В большинстве — человек неразвитый, свидетель всего самого безнравственного, бесчинного и безобразного — официант скоро втягивается в свое положение, теряет совесть, стыд и делается самым бесшабашным субъектом. А таких официантов в Петербурге около семи тысяч человек. Если между этими семью тысячами найдется сотня порядочных, то эти порядочные, во-первых, нищие, а во-вторых, официанты-новички, не успевшие еще втянуться в свое положение и войти в тесное общение с «коллегами»!
Не надо забывать, что официанты очень часто переходят в лакеи и слуги частных домов, попадают в разные слои столичного населения и таким образом являются разносителями, рассадниками традиций наглого обмана, плутовства, разврата и постоянного мошенничества, до карманных краж включительно.
Терпим ли в столице такой институт порока и преступлений, такая ужасная школа нравственного падения?! Хорошо еще, что с 1894 года «мальчики» изгнаны навсегда из этой школы, но тем не менее институт продолжает существовать и воспитывать семнадцатилетних парней прямо от земли, сохи и деревни. Поступающие в обучение парни даже не подозревают, что та наука, которую им открыто, почти публично, преподают и принуждают ей следовать, строго воспрещена уложением о наказаниях и преследуется в порядке уголовного судопроизводства.

Существующие условия службы официантов создались не сразу, а складывались постепенно, идя медленно по наклонной плоскости порока и преступлений. Раньше обсчитывание гостей считалось предосудительным, теперь это постоянное явление, это спорт, подвиг, достоинство, заслуга «хорошего» и «опытного официанта». Раньше обшаривание карманов пьяного гостя случалось редко и представлялось преступлением, а теперь это явление заурядное. Раньше плутни слуги составляли тайну его совести, секрет, о котором он не рассказывал даже жене, теперь же плутни устраиваются сообща, по уговору артели, целыми компаниями, шайками. Прежде слуга боялся жалобы или протеста гостя, дорожа местом, теперь же он во многих заведениях чувствует себя выше хозяина; не он от хозяина, а хозяин от него зависит, и поэтому он груб, нагл и дерзок с гостем, требуя с последнего заведомо лишнее, вступая в препирательство и угрожая ему кулаками, если он не хочет добровольно позволить себя общипать. Прежде слуга только служил гостям, а теперь он коммерсант, торгующий на своих столах и устраивающий целые аферы и облавы на гостя!

II
В потертом, несколько засаленном фраке, при белом жилете и таком же галстуке явился я с предложением услуг к ресторатору Петру Петровичу (псевдоним). Явился! Это легко сказать, но не легко было исполнить! Петр Петрович сам из шестерок, но теперь богатый купец, владелец нескольких заведений, домов и лавок. «Персона», до известной степени, в кругу общества, он является полубогом для людей, которые от него зависят. И что это за отвратительнейший, циничный человек, с его жирными, заплывшими, опухшими ланитами, маленькими масляными тупыми глазками, красной короткой шеей, выпятившимся брюхом, точно у него подвешена подушка, короткими толстыми, как у слона, ногами и постоянно всклокоченной головой... Мне приходилось видеть Петра Петровича на некоторых собраниях, заседаниях — там он почтителен; одна рука роет волосы, другая покоится на брюхе; рот искривился в улыбку, голова несколько наклонена; при сгибах корпуса для поклона левая нога лягается; он говорит скороговоркой, вкрадчиво и через слово прибавляет привычное «с», «так точно-с» или «слушаю-с». Но здесь, когда я явился к нему официантом, с предложением услуг, это был китайский богдыхан, владыка «Нанкина», повелитель рабов, дикий магнат... Сколько величия в этой питейной утробе и сколько презрения к голодному труженику, просящему работы из-за куска хлеба! Хороший хозяин с собаками лучше обходится, чем владыка со своими фрачными подданными. Прежде мне, в роли официанта, удалось предстать пред очи Петра Петровича, я прошел долгие мытарства. Раз пять я приходил упрашивать швейцара позволить мне пройти в ресторан «попроситься»... Он отвечал: «Пошел вон, много вас тут шляется, мы с улицы не берем всяких бродяг». С заднего хода тоже не пускают.

Наконец швейцар смилостивился и допустил до «старшого», т. е. главного официанта. Старшой потребовал внести 5 рублей за рекомендацию «самому», потому что без его протекции «сам» не принимает. Условия службы такие: жить должен где хочешь, есть что хочешь, жалованье не полагается, залогу внести 25 рублей и ежедневно опускать в кружку 30 копеек на ремонт хозяйской посуды. Таким образом, считая комнатку для ночлега, в месяц 5 рублей, харчи 10 рублей, за будущую разбитую посуду 9 рублей, — всего 24 рубля. Это я должен платить хозяину, у которого буду работать 16-18 часов в сутки! Прибавьте к этому ежедневно чистую манишку, белый жилет, приличный фрак — получится 30 рублей в месяц. Но этого мало: я должен дежурить, убирать залы, заправлять лампы, исполнять всякие хозяйские (лично его) поручения, - и все это в придачу к обязанностям официанта!
Выслушав эти «условия», я призадумался. Где же я возьму эти 30-35 рублей, которые я должен заплатить Петру Петровичу за право работать на него?!. «На чай»... Да, «на чай» гости дают гривенник, пятиалтынный, а ведь этих гривенников надо набрать больше рубля в день, чтобы только расплатиться с Петром Петровичем! А что же я-то сам заработаю?! За что же я буду работать, отдавая Петру Петровичу свои молодые годы, здоровье, силы? Кто же будет меня питать, когда я заболею, состарюсь, проработав даром молодость? А паспорт, подати, семья, деревня?!
— Дурак, — сказал мне старшой, выслушав мои сомнения. — А как служат другие, да еще деньги наживают? Да ты служил ли раньше?
— Служил.
Я назвал трактир наугад.
— Вот и есть дурак! Разве у нас такой гость, как там? Там чаю одному да пять приборов, бутылку пива и семь стаканов, а у нас меньше зелененькой и гостя нет, а то красненькая или четвертная. Тут, брат, не гривенником на чай пахнет, а сумеешь, так и рубли в карман положишь!..
— Покорнейше благодарю, — отвечал я, подавая старшому пятирублевку.
— Ладно, приходи завтра, я тебя представлю «самому».
Я пришел назавтра, но, прождав часа четыре, ушел ни с чем, так как «сам» был занят. На следующий день старшой сказал обо мне Петру Петровичу, но тот промычал «э... э...» Напомнить второй раз старшой не решился, а Петр Петрович забыл или не хотел принять, но только пришлось опять уйти, не представившись... Только в пятый раз моего хождения старшой выбежал в прихожую, где я ждал, и схватил меня за рукав.
— Иди скорей, велел привести... Да, ну, шевелись...
Я оправил галстук, одернул жилет и рысцой пустился за старшим. Петр Петрович сидел за одним из столов залы и «кушали» с двумя знатными «господами» — тоже трактирщиками. Мы остановились в почтительном расстоянии... На мой поклон он повел только бровями и сейчас же отвернулся, продолжая свой разговор с «господами»... Я стоял, Петр Петрович наливал рюмки; они выпивали, закусывали! Два моих будущих сослуживца суетились около стола, ловя приказания на лету... Им подали лососину, селянку, потом новую бутылку водки, потом рябчиков, наконец, кофе и ликеры... А я все стою... Прошло часа полтора... Они толковали и пили, выпивали и закусывали... Я наблюдал, как постепенно их физиономии краснели, речь заплеталась, фразы делались отрывистее, движения и жесты непринужденнее. У меня уже ноги начали подкашиваться... С удовольствием я плюнул бы в эту лоснящуюся рожу, а между тем приходилось стоять, и я не смел даже кашлянуть, а не только заговорить... Верно, я долго еще дежурил бы, но «господа» начали прощаться с хозяином и ушли. Теперь Петр Петрович остался один, продолжая тянуть ликер, и бросил наконец на меня взор.
— Из каких? — протянул он, обращаясь в пространство.
Старшой вырос как из земли и, согнувшись дугою, доложил его владычеству, что я служил там-то, по-видимому, трезвый и наши условия знаю.
— А если гость уйдет, не заплатив, ты отвечаешь! Я не принимаю, хоть он на сто рублей напьет.
— Слушаю-с.
— И скандалов у меня не заводить, до «участка» ни-ни... Не хочет платить — пусть уходит, только без скандала.
— Слушаю-с.
— При расчетах с гостем, смотри, чтобы жалоб не было! Ты наживай хоть тысячи, а как спор или жалоба — вон, сейчас вон выгоню! Лучше своим поступись, только без греха, уважь гостя. Для меня гость дороже холуя. Вас, нищих, много шляется.
— Слушаю-с.
— И опять, дело свое должен знать. Чтобы чистота была везде, на столах и под столами. Хозяйский интерес соблюдать. Стараться нужно дороже товар подавать. Предлагать умеючи. Прейскурант должен знать твердо, на память.
— Слушаю-с.
— Гостей знакомых обожать! Претензий никаких. В морду ли дадут, горчицей рожу вымажут — кланяйся и благодари. Понял?
— Понял-с...
Петр Петрович вперил в меня грозный взгляд:
— Ну, пошел...
Не успел я дойти до прихожей, как меня догнал старшой.
— Ах ты, болван этакий! Что же ты не просил?! В ноги должен был... Чуть все дело не испортил... Ну, давай залог, приходи завтра на службу...
— Принял?
— Велел принять...
Я достал 25 рублей и отдал.
III
На следующий день моего представления владыке «Нанкина» я обратился к старшому за приказаниями: когда явиться, где служить, что исполнять и т. д. Старшой был занят, сказал, что мне дадут один кабинет и два крайних стола в зале:
— Ступай к Семену, он тебе расскажет... Я пошел искать Семена...
Было утро. Гостей в «Нанкине» не было никого. Все официанты собрались в одном из пустых кабинетов и пили чай, мирно беседуя... Среди них был и Семен. Я вошел в кабинет... На мне был мой старый фрак, в руках салфетка, голова причесана с пробором посредине, затылок подбрит, на лице кислая гримаса, чтобы изменить выражение...
— А, а, новенький, — произнесли несколько голосов, — ну, добро пожаловать, садитесь, хотите чаю? Вы где раньше служили? Вас кто рекомендовал?
Вопросы сыпались со всех сторон, спрашивали все хором, но каждый о своем. Меня удивило, что шестерки говорят мне «вы», тогда как не только владыка, но старшой, буфетчик и другие начальствующие лица «тыкают» без всякой церемонии. Вместе с «вы» я встретил в этой среде некоторое сочувствие. Засыпав меня вопросами, мне налили чаю, усадили, а Семен даже хлопнул по плечу и, осклабившись, произнес:
— Поганое, брат, наше житье, ну, да ничего, поступай, мы тебя приголубим, не дадим в обиду.

Всех шестерок в «Нанкине» было четырнадцать. Все они были тут налицо. Фигура Семена резко выделялась. Он походил скорее на директора банка, чем на шестерку. Полный, с далеко выдающимся брюшком, среднего роста, с красивыми седыми баками, выразительным лицом и сочным грудным голосом, он положительно был эффектен, если бы от него не разило вечно сивухой и пальцы не были всегда в нюхательном табаке.
Остальные мои коллеги были люди пожилые, пожившие на своем веку, о чем свидетельствовали их физиономии с изъянами и глубокими морщинами. Откровенно сказать, компания этих будущих моих «коллег», их благосклонность ко мне, производила гнетущее, удручающее впечатление и шевелила чувство брезгливости. Особенно неприятно поражала их нечистоплотность. Сморкаются в руку, вытираются тою же салфеткою, которою протирают гостям посуду. Нюхают табак и теми же пальцами сейчас ломают хлеб. Берут все из общей миски и туда же бросают свои огрызки, объедки. Между тем среди этих четырнадцати шестерок есть прыщавые, угреватые, болезненные, быть может, и с дурною болезнью. (Их никто не свидетельствует, хотя они ежедневно кормят и близко соприкасаются с сотнями гостей.). После короткого знакомства со мной компания продолжала прерванный разговор. Семен рассказывал о своем недоразумении с буфетчиком.
— Мазура этакая! Я своим гостям в кабинете подставил три (пустые) бутылки. Получил без спора, а он (буфетчик) требует себе половину. Умник какой! Я ему дал три целковых, а он говорит: хозяину скажу. Ну, говори, плевать!
— И сказал?
— Сказал. Хозяин приказал получить с меня за все три бутылки. А это ведь восемнадцать целковых! Рассудил! Для него я гостей, извольте радоваться, обставил! И гости-то хорошие! Около трех на чай дали.
Я плохо понимал жаргон этой компании, но после освоился. «Обставил» — значит обсчитал. «Подставил» или «примазал» - это значит прибавил фиктивно к счету, для чего в угол кабинета, куда отставляют выпитые бутылки, лакей незаметно принес и поставил несколько пустых бутылок, будто бы выпитых здесь. Это делается, когда компания хорошо «зарядила», т. е. напилась. На три-четыре бутылки «примазывается» одна, а если в компании есть «эти» дамы, то и две. Дамы всегда являются помощниками официанта в обмане.
Если дамы из «этих», то лакей прямо входит с ними в стачку и делится барышом; если же особы порядочные, то кавалеры, сидящие с ними, конечно, не захотят скандала со слугой, а напротив, не потребуют даже счета, просто приказав: «Получи». Значит, получай сколько хочешь и обсчитывай как угодно. Также легко обсчитать и пьяного, который не только не в состоянии проверить официанта, но желтой бумажки не отличает от красной.
— Чем же, чем же иначе было бы жить шестеркам, — трагически восклицал Семен, — если бы не дамы да пьяные! Ведь у нас два рубля в день своего расхода, а жалованья во (он сделал выразительный жест). Поди, пятиалтынными собери!.. Нет, брат, всякий хозяин понимать должен, что слуги будут обсчитывать, если он сам с нас берет себе жалованья по шесть рублей с носа, а в старину нам платили по десять-пятнадцать рублей на всем готовом! Тогда и не обсчитывали...
— Скажите, Семен Данилович, где мне служить, когда дежурить?
— А вы когда хотите начать?
— Да хоть сегодня...
— Валите сегодня... ваши столы у нас в разделе, а кабинетик у Мушина. Пойдемте, я вас сведу... А то, может, угостите нас, спрысните?
— После с удовольствием, непременно, а теперь надо оглядеться.
— Ну, пойдем...
Я засунул салфетку под мышку и пошел за Семеном... Как раз в этот момент загремел колокольчик на буфете и раздался голос буфетчика:
— В залу...
— Ну, вот вам и репетиция... Бегите в залу, верно, гости пришли, а я после покажу вам...
Действительно, в залу входили посетители... Солидный купец и элегантный, юркий господин, в котором я сейчас же узнал помощника присяжного поверенного Z. «А ну как узнает?» — мелькнуло у меня в голове, и я сделал сильную гримасу, точно подавился косточкой... Z. увивался и лебезил, потирая руки... Очевидно, купец был богатый клиент; он держал себя с достоинством, покровительственно... Я подошел к столу, у которого они сели, и остановился «выслушать заказ».
— Ну что, по рюмочке, — протянул купец, развязывая на шее кашне...
— Как хотите, как угодно, — заерзал Z., — мне все равно.
— Так дай нам, — начал купец, не слушая собеседника, — полбутылки и закусить чего-нибудь с буфета... солененького...
Я повернулся идти, но резкий оклик Z. «послушай, эй!» — заставил меня вернуться.
— Болван, — закричал он, — спроси их (купца), какой водки!
И прежним лебезящим тоном он обратился к купцу:
— Вы «Смирновку» или «Кошелевку» предпочитаете? Купец ничего не ответил.
— Ну, тащи «Смирновки», — проговорил Z. через минуту, не дождавшись ответа купца.
Я пошел подавать...

Продолжение воспоследует.
Источник -
книга "Петербургские трактиры и рестораны"

 
Tags: животов, история, книги, петербург, старые картинки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 24 comments